7freiheit (7freiheit) wrote,
7freiheit
7freiheit

Categories:

Пост травматический синдром. Жизнь после теракта, катастрофы. Терапия ПТСР

Когда в Эстонии утонул паром "Эстония", у нас множество психологов работали с родственниками как сейчас работают в Волгограде российские психологи. Это тонкая помощь - как выйти из мировой скорби.
Жизнь после теракта, катастрофы. Терапия ПТСР
--------------

к сожалению, все большее количество людей на практике знакомится с проблемой, которую врачи относят к посттравматическим стрессовым расстройствам (ПТСР). От чего возникает ПСТР и что это такое?

— Термин «посттравматическое стрессовое расстройство» оно же PTSD (Posttraumatic Stress Disorder) — это диагноз, который ставят совместно клинические психологи и психиатры, то есть это очень серьезная вещь. Поэтому мы не будем бросаться этим термином. Интерес к этому виду травм со стороны психиатров возник во время вьетнамской войны, и сама травма называлась сначала «вьетнамским синдромом». Потом также возник «афганский», потом «чеченский» синдромы и так далее. Под этими названиями скрывается зафиксированная психологами реакция участников боевых действий на то, что там с ними происходило. А в принципе еще где-то в девяностые и даже дольше к психологической травме относились, как к чему-то совершенно эфемерному. То есть, признавался проблемой реактивный психоз, который психиатры изучали еще во время первой мировой войны — это когда «моя твоя совсем не понимает», и таких сразу отправляли в психушку. А все остальное не привлекало никакого внимания врачей. И мы прошли в путь, в итоге которого травмой считается уже все подряд. Если кому-то мама в детстве по попе дала — то PTSD, прошел по улице и еле успел отскочить от автомобиля, проезжавшего мимо, потом ночью плохо спал — PTSD, и так далее. Что ни возьми — все травма.

Если у женщины с мужем тяжелые проблемы, или вообще проблемы то сразу травма. Приходит одна: «У меня такая травма! Представляете, вчера муж на меня так наорал!» Я говорю: «А ты что?» «А я на него так орала, что соседи прибежали!» Тут еще вопрос, у кого травма…

Поэтому мы термин PTSD (ПТСР) оставим в покое. Мы будем говорить о нормальной реакции человека на ненормальные обстоятельства, коими, естественно, являются такие кошмары как теракты, война для мирного населения, находящегося на территории той страны, которая воюет, потеря близких, когда она происходит в экстремальных и ненормальных условиях. И прочая, и прочая. Поскольку события, на которые она возникает, выходят за рамки обычного человеческого опыта, а генетических механизмов совладания с травмой у большинства все же нет, то у большого количества людей саморегуляция нарушается так, что многим из них нужно идти к специалисту. А диагноз ПТСР мы вообще оставим в покое, его ставит психиатр, клинический психолог на базе большого количества исследований, тестов. И на основании этого диагноза больной получает больничный, проходит госпитализацию, и увольняется со службы.

— Так что же с нами происходит в этих ненормальных обстоятельствах?

— Вот происходит событие… Нам, к сожалению, далеко ходить не надо, у нас только что метро рвануло, поэтому давайте раскрывать тему на примере взрыва в метро на станции Лубянка в 2010 году. Конечно, это травма. Безусловно, это выходит за рамки обычного человеческого опыта, к этому абсолютно невозможно привыкнуть, хотя скоро уже привыкнем, а особенно к этому невозможно привыкнуть, когда это происходит в невоюющей стране, в невоюющем городе. Это всегда для жертв является полной неожиданностью. И это очень пугает. Ты ничего не можешь сделать. И, конечно, особенно очень тяжело все, что связано с детьми. Здесь, на Лубянке, слава Богу, хоть детей не было. Но были совсем молодые люди…

Выделяется пять основных слоев людей, вовлеченных в травму.
Первая группа, ядро травмы, это непосредственно пострадавшие, кто остался в живых. Это те раненые, которые лежат по больницам и медицинским институтам, а также их ближайшие родственники: мамы, папы, жены, дети. Причем, не абстрактная тетушка в Конотопе, которая узнала, что племянник ранен в Москве и у нее случился сердечный приступ, а вот та мама, которой позвонили и сказали приходить опознавать сына — вот это ядро травмы.

Вторая группа — это родственники, знакомые, чуть более дальний круг.

— Это те, которые говорят «боже мой, я же только вчера его видел и вчера с ним общался»?

— Да, это вот тетушка из Конотопа, которая очень любила племянника, а с ним вдруг такое случилось. Это люди, переживающие конкретно по поводу тех людей, которые пострадали во время события, но сами активно в это событие не вовлеченные, потому, что одно дело — мама или жена, которая в Склифе ночует на табуретке рядом с кроватью, а другое дело — друг. Который, конечно и в больницу придет, и маме поможет, но все-таки его жизнь не изменилась коренным образом из-за того, что с другим человеком такое случилось.

Третья группа — это профессионалы и спасатели: медики, полиция, МЧС, сотрудники метро, то есть те, кто по долгу службы очень активно работают на этом событии, в этой чрезвычайной ситуации. Они тоже становятся потерпевшими, но там просто другой тип травмы.

Четвертая группа — это очевидцы. То есть те, с кем конкретно ничего не случилось, ни с ними, ни с их родственниками. Но их угораздило быть на этой станции, вообще пребывать в это время в метро, покупать сигареты около метро «Парк культуры», когда оттуда повалил дым и начали вылетать окровавленные и покрытые сажей, встрепанные люди. Очевидцы только видели это, в этом их травма, но никто из их знакомых там не пострадал.

И, наконец, пятая группа жертв — это мы все, кто смотрит телевизор, читает газеты. У нас травма вообще только резонансная. Это когда наш организм находит отличный предлог по поводу такого горя актуализировать собственные травмы и проблемы, не выводя их на уровень осознавания. На самом деле, самая страшная волна после всех этих событий — это как раз резонансные травмы. Потому что убитых похоронят, их родственники свое отплачут (где-то с помощью профессионалов, а где-то сами справятся), раненые, даст Бог, поправятся. Очевидцы потихонечку успокоятся. А вот резонансная травма будет гулять, вылезая наружу самыми странными способами. Ей будут заслоняться от глубинных личностных проблем, и мирным психологам придется работать именно с ней.

То есть каждый теракт, каждое такое событие, раскачивает общество и актуализирует в нем индивидуальные травмы и проблемы людей, а также и травмы всего общества в цел

ПЕРВАЯ ГРУППА ПОСТРАДАВШИХ — НЕПОСРЕДСТВЕННЫЕ УЧАСТНИКИ СОБЫТИЙ
— Что важно знать первой группе пострадавших?

— Первая, самая тяжелая, группа — это сами пострадавшие и их семьи — это ядро травмы. Главное для участников этой группы: не мешать работать профессионалам, и оказывать посильную помощь тем, кому хуже, чем тебе. А самое лучшее: как следует оказать помощь себе. Тем самым ты не мешаешь профессионалам оказывать помощь тем, кто не может ее оказать сам себе, и оставляешь профессионалам для других пострадавших больше времени и сил. И, действительно, люди, которые активно включаются в процесс оказания помощи себе и тем, кому хуже, выходят из экстремальной ситуации без психологической травмы.

— Потому, что у них происходит некая психологическая компенсация?

— Да, потому что человек, который в критической ситуации сознательно действовал, неважно как, тем самым преодолевает свое чувство беспомощности. Например, он, раненый, полз в сторону выхода, но не просто полз, а при этом подпинывал того, кто полз медленно, постоянно останавливаясь от страха. В результате наружу выползли два инвалида, но у активного будет травма намного меньше, чем у того, кого он тащил за собой.

Во всех экстремальных ситуациях самый стрессогенный фактор, который разрушает личность сильнее всего — это ощущение беспомощности. Чувство обреченности, возникающее оттого, что от тебя ничего не зависит. Это самое страшное.

Отчетливо я это почувствовала в Карабахе, когда попала под обстрел. Было очень страшно, потому что это был первый мой случай личного риска. Дело было в детской больнице, она стояла на холме, и поэтому по ней было очень удобно стрелять. Но поскольку там были опытные мамочки, а главное, там были дети, которые сохраняли спокойствие лучше, чем взрослые, поэтому я вела себя удивительно прилично. Я понимала, что я должна вести себя прилично, ведь мало того, что я взрослая, но я еще и московский врач, а тут дети.

Но тогда я осознала, что я бы точно рассыпалась, если бы под такой же обстрел я попала бы одна, например, где-нибудь на дороге. Вот тут я ощутила бы полную беспомощность. Как бы странно я ни вела себя на дороге, никто бы не увидел этого и не оценил. Я боюсь, мне не хватило бы мужества сохранять достоинство только для самой себя. И вот именно то положение вещей, когда что бы мы ни делали, это никак ни на что и ни на кого не повлияет — это самое страшное
ВТОРАЯ ГРУППА ПОСТРАДАВШИХ — ДАЛЬНЫЙ КРУГ РОДНЫХ И ДРУЗЕЙ

— Что вы посоветовали бы участникам второй группы пострадавших?

— Вторая группа — это более дальний круг родных, друзей. Находясь в этой группе, надо четко определить, по кому ты плачешь, по кому ты горюешь, что ты потерял во время событий. Физически ты, слава Богу, ничего не потерял, и в целом не произошло ничего такого, что бы в корне сломало твою жизнь.

Это первое. И второе: пойми, чем ты реально можешь помочь тем, кто действительно пострадал. Как только человек задумывается, что ему делать: апельсинчики в больницу принести, хорошего доктора найти, сменить маму у постели больного, чтобы она приняла душ и поспала, так сразу человеку некогда горевать, он чувствует, что он нужен. А когда он нужен, у него повышается собственная значимость.

— А что если да, привез апельсинчики, но хочется сделать большее, как-то исправить случившееся, и тогда всё равно возникает чувство беспомощности?

— А вот тут вот, боюсь, что мы придем, к религиозным догмам, а именно к смирению: нужно понять, что я сделал всё, что мог, а остальное не в моей власти. Вот тут надо над собой работать. Бороться со своей «манечкой величия».

— А если человек приходит к мысли, что, наверное, он сделал не все, что мог?

— Нужно подумать, а что еще можно сделать сейчас? А вообще это правильные ощущение: «Я сделал всё, что мог, и я все равно недоволен собой». Потому что все равно есть вещи, которые лично я, слабый человек, не могу сделать, или никто не может их сделать вообще. И мне от этого больно. Это — нормально.

Ты понимаешь, психология (психокоррекция, работа с собой, с клиентами, с близкими) не направлена на то, чтобы в жизни человека вообще и никогда не было негативных эмоций. Негативные эмоции — это норма порядочного и думающего человека. Это только идиот, успешно принеся в больницу пострадавшему апельсинчики, чувствует себя героем на все времена и успокаивается. Цель работы с собой, с клиентом, в том, чтобы негативные эмоции не разрушали, не парализовывали человека.

Если у врача нет своего кладбища, то он плохой врач. Врач помнит всех, кого он не спас. Это нормально, когда у человека есть свое кладбище несделанного, неисправленного, недоделанного… И только несколько обычно есть эпизодов в жизни порядочного человека, о которых он может сказать, что мало того, что он сделал все, что мог, но это всё еще и получилось «в шоколаде».

Поэтому негативные эмоции, печальные воспоминания, боль при воспоминаниях, — это абсолютная норма для порядочного человека. Просто эта боль регулируема. Это означает, что не она тебя по ночам душит, а ты сам вспоминаешь о произошедшем, когда хочешь и можешь, и тогда тебе больно. И ты осознаешь, от чего тебе больно. Вот это — нормальное состояние нормального человека.

— Одно из последствий теракта — это когда выжившие страдают оттого, что им кажется, что они могли помочь другим, но не сделали этого, и вот погибли те, кто мог бы жить

— Да, вина выжившего — это одно из возможных последствий. На самом деле, в момент трагедии и нужно думать прежде всего о себе. Это касается и ситуаций с заложниками, и терактов наподобие последнего в московском метро. Вина выжившего в последнем случае наверняка настигнет некоторых людей, которые ехали в других вагонах. Вина в том, что их — не рвануло, а рвануло — не их.

Сначала всегда наступает огромное облегчение от того, что «не меня». А потом становится стыдно за это облегчение. И цель работы психолога в таком случае — это вернуть это облегчение. Здесь все достаточно просто: не ты решаешь, кому жить, а кому умереть. Значит, это просто была не твоя воронка. Нужно снять с себя манию величия. Если это была не твоя воронка, то теперь у твоих детей есть мама, а у чужих детей мамы нет. А если бы не было ни у твоих, ни у чужих, было бы еще хуже.

Нужно простить себе свою первую мысль о том, что «слава Богу, это был не я!» Не ты — значит, не пришел еще твой час, и иди себе скорее домой. Не прощать ее себе было бы грехом гордыни. Ты что, Господь Бог, что лучше других знаешь, кто должен был быть в этом втором вагоне? Можно все-таки оставить Богу Его промысел? Если бы это был твой час, то ты и был бы в этом вагоне. Не говоря уже о том, что ты, может быть, как раз сейчас, поднимаясь по эскалатору, случайно споткнешься и разобьешь себе голову…

Во время взрывов в 1999 году была одна история на тему промысла Божия. Дом одной женщины взорвался на Каширке, но она сама осталась жива. И в ужасе уехала к родственникам в Печатники, где и погибла от следующего аналогичного террористического акта.

Позднее нужно задуматься, что ты сможешь сделать, имея такой уникальный опыт, какой у тебя появился, кому ты сможешь помочь? И что у тебя в мозгах перевернулось после того, как ты осознал свою смертность? Но это уже все потом…

— А если, допустим, человек оказывает другим помощь вместе с кем-то еще, и этот кто-то сделал больше, и тогда возникает чувство вины: «А как же я не додумался то сам-то до этого»?

— Так ты лучше порадуйся, что другой додумался ! Вот это та самая внутренняя работа по смирению. Подумай, что тебе дороже? Тебе нужно, чтобы больной был здоров, или чтобы ты был главным? Я, например, наоборот, когда встречаю коллегу, равного себе, я так радуюсь ! Во-первых, есть о чем поговорить, во-вторых, я перестаю себя чувствовать гласом вопиющего в пустыне.

Должен быть определенный уровень внутреннего роста, когда можешь объективно себя сравнивать с собой. А что кто-то сработал лучше чем я, то я только воскликну: «Какое счастье ! » Я же немедленно скажу ему: «Слушай, дай списать слова ! » Это же здорово, что рядом оказался человек, более вменяемый, чем я, и в результате пострадавшему оказана квалифицированная помощь. Зависть — это не правильное чувство, насколько я помню — это один из смертных грехов.

Поэтому, если ты сравниваешь себя с другими и испытываешь зависть, то с ней нужно работать и искать пути для улучшения самого себя: «Он работал лучше? Значит, мне надо пойти на курсы первой помощи, мало ли что еще может случиться. Мне есть куда расти. Как хорошо, что он оказался рядом. Теперь я вижу, что мне нужно тоже этому научиться. Мало ли, если влипну опять, буду уже во всеоружии».

— А бывает такое, что когда обнаруживаешь, что сделал не все или не так, как должен был, совершил ошибку, то мысли об этой ошибке потом долго мучают?

— Да. И тут надо разбираться не с тем, как ты вел себя во время травматической ситуации, а просто глобально со всем своим опытом, потому что зацикливание на каком-то событии — это симптом. Это симптом какого-то предшествующего опыта и вторичной выгоды.

Тут я очень цинична, потому что у нас в обществе вообще сильна культура вины. С 1999 года, со времен наших первых взрывов, прошло уже 11 лет. Если человек до сих пор постоянно прокручивает в голове, что он «не успел броситься и остановить падающий дом», то тут два варианта: либо это его подсознание все время требует «иди к доктору, иди к доктору», либо так он получает вторичную выгоду. Выгоду от того, что «вы тут все черствые, а я вот уже десять лет страдаю, такой я тонкий», и называется это — грех гордыни. Все-таки семь смертных грехов надо регулярно перечитывать. Вообще, Библию читать полезно, даже если ты не очень соблюдающий верующий. Там все написано.

Поэтому второй группе пострадавших лучше всего начать заниматься тем, чем они могут реально помочь пострадавшим или вообще другим людям. Вот только реально, на деле. Как только человек начинает активно действовать, он перестает есть себя самого.

— С чего начать?

— В первую очередь нужно задать себе вопрос: «Что потерял в результате лично я и что я теперь оплакиваю?» «Отчего я бьюсь в судорогах? У меня там кто-то погиб? Нет. Я увидела страшные картины? Да, увидела, меня это очень испугало, надо с этим что-то делать. Я испугалась, что это могло случиться со мной? Так не случилось же, слава Богу. Вот если, не дай Бог, в будущем случится, тогда и буду биться в судорогах. В чем сейчас твое горе?» И вот, как только так грубо и цинично скажешь себе, что на самом деле плакать не о чем, так сразу соображаешь, что, в самом деле, нужно делать. Спрашиваешь себя: «А у кого в действительности горе? Кому из них и как я могу пойти помочь?»

При этом нужно спросить себя: «Что случилось лично со мной? Что потерял я? И что я могу реально сделать?» Потому что часто самая лучшая помощь другим — это убрать себя с того места, где работают профессионалы. Это, как правило, будет с твоей стороны самая лучшая помощь.

Если действительно можешь, помоги самому пострадавшему твоему другу или родственнику или вот тем ближайшим его родственникам, которые сидят в склифе на табуретке около постели, стоят перед реанимацией, готовят похороны. Помоги чем можешь, хотя бы еды им принеси.

— Вот чем они реально могут помочь? Какие слова нужно говорить близким родственникам пострадавшего, а от каких удержаться?

— Слова нужно говорить от сердца, но говорить про человека, а не про себя.

— Нет, я имею в виду, что обычно знакомые и друзья людей, потерявших близких, начинают энергично причитать и соболезновать, выражать свое сожаление…

— Потому, что утеряна традиция правильного выражения соболезнования. На самом деле лучше всего спросить, чем ты можешь реально помочь. Вот так и спросить: «Что я могу для тебя сделать?»

— Если человек сидит и плачет навзрыд, то чем ты уже ему поможешь? Ты и сам находишься в унынии, сам плачешь…

— Не нужно просто плакать, нужно сказать: «Я тебе сейчас чай принесу». — «Не хочу». — «Захочешь!» И так далее.

Вот эти вот бытовые вещи, вроде принесенного чая или разогретой тарелки супа, очень хорошо выводят из самой тяжелой глубины любого горя. Напоив, например, маму раненого чаем, кофе, а еще и скормив ей бутерброд, ты придаешь ей хотя бы нелишних для нее физических сил, потому что люди в это время совершенно забывают есть и пить. Просто это выпадает из сферы их деятельности. И от этого они очень слабеют. А после такой заботы, мама, возможно, придет в состояние вменяемости и подробно перечислит тебе список лекарств, которые немедленно нужно купить для ее сына.

— Можно ли сказать: «Давай потом погорюешь, а сейчас скажи-ка скорее, что я могу для тебя сделать?»

— Нет, лучше так: «Я понимаю, что ты горюешь. Я понимаю, что не могу понять, насколько ты горюешь. Единственное, что могу для тебя сделать — это вот немножко вместе с тобой помочь тому, кто у тебя пострадал. (Если он жив.) Дай мне внести свой вклад в его жизнь. Скажи мне, какие лекарства врачи велели мне принести. Ладно, я сейчас сама поговорю с врачом и принесу то, что нужно».

А если человека уже нет, то тогда просто: «Ну, дай я постою рядом с тобой немного».

— Одно только тихое присутствие рядом тоже является формой поддержки?

— Да, людям очень тяжело, когда их дергают, но им очень страшно, когда они остаются одни. Потому что самое страстное желание после потери истинно близкого человека — это сделать как-нибудь так, чтоб он был жив, а я мертв вместо него. Ну, а если так не получится, то сделать так, чтобы я сам был рядом с ним. И вот следуют эти парасуициды в первые несколько суток после трагедии, когда смерть может случиться из-за инфаркта, инсульта, из-за того, что человек ударился головой, споткнувшись где-нибудь…

Это делают не по злобе, а только чтобы облегчить боль. Поэтому важно, чтобы рядом все время просто кто-то был. Хочет человек говорить — кивай ему и поддакивай. Не хочет говорить — сиди рядом, что-нибудь делай по мелочи, что-нибудь ему подсовывай, спрашивай потихоньку какие-то бытовые вещи: «Слушай, а где вещи, про которые доктор говорил, что их надо принести? Не знаешь? Ну, где хоть поискать? А, в шкафу… Смотри, я правильно ищу?»

Нужно стараться очень осторожно переключать страдающих людей. Ну и внимательно смотреть, чтобы у человека не случилась какая-нибудь физическая болезнь.

— Ну и нужно стараться не пропускать это через себя, да?

— Горевать по-своему можно, только нужно помнить, у кого горе больше. Если пострадал твой друг, а рядом его мама, помни, что как бы тебе ни было страшно и больно, и ты имеешь право на самую острую боль и на самую долгую память по этому замечательному парню, но все-таки его маме хуже. Поэтому не заставляй его маму зажимать свои чувства, чтобы не испугать тебя самого. Следует своим видом показывать, что я приму твое горе, потому что хотя мне очень плохо, но все-таки чуть лучше, чем тебе. Поэтому ты горюй как хочешь, а я подстроюсь. Я подстроюсь, а не ты. Не надо меня, другими словами, утешать, что у меня погибла подруга, если эта подруга — твоя дочь.

— Еще очень часто кто-то на автомате начинает говорить о том, что «все будет хорошо». Мне кажется, от этого только хуже.

— Вот понимаешь, когда тебе плохо, хуже некуда, я даже не говорю, что не дай бог у тебя кто-то умирает, или уже умер, это «все будет хорошо!» ужасно раздражает! У меня сразу возникает встречный вопрос: «Когда?!»…

С непосредственными участниками теракта, нашими близкими, нужно быть рядом, и быть открытыми для любых переживаний. В том числе быть открытыми в своих эмоциях тоже, потому что если близкие боятся показать, что они испуганы, то от этого пострадавшему делается еще хуже. Потому что тогда у травмированного человека появляется ощущение, что им брезгуют, другим людям его переживания неприятны, и он не должен ни к кому лезть со своей травмой.

Нужно достаточно открыто выражать свои эмоции: «Мне тоже страшно, это так ужасно, Боже мой, какой ужас, Боже мой, какой кошмар ! Но все равно мне лучше, чем тебе, поэтому я рядом, поэтому не бойся за меня, если ты это перенес, то я уж тем более перенесу ! »

При работе с любым насилием очень многое надо разрешать, и в работе со смертью, где тоже много запретных эмоций. И если старший товарищ (а в данном случае доктор всегда является старшим товарищем) эти эмоции и переживания тебе разрешает, по науке и правильно, то полтравмы обычно почти сразу проходит. Поэтому дети легче переживают травмы, потому что у них еще нет фильтров. Если им объяснишь, что «ты все сделал правильно, все нормально, ты молодец, что под стол забился, ты умница, это гениальное решение», то и всё, ребеночек тут же успокоится. Он поверит, что он молодец, а всё, что в его жизни происходило — было абсолютно правильным. А то, что его мамочка при этом синела и визжала, так что ж, «мы — взрослые — такие нежные, поэтому, да, мамочка визжала, она очень за тебя испугалась». Так что мама, как ему объяснят, тоже нормально себя вела. И раз тетя-доктор сказала, что всё нормально, то на этом травма и заканчивается.

Я ведь потом там, в Карабахе, стала крупным специалистом по военной технике ! Когда что-то опять по нам шарахнуло и опять не долетело, я очень авторитетно говорила: «Спокойно, это наша противовоздушная оборона работает ! » А когда меня спросили, как я могла это знать, я ответила: «Ну, у меня было ощущение, что стреляли с земли». Мне сказали: «Слушай, ты — гений. Действительно, стреляли с земли. Вот то, что падает с воздуха, то и свистит сверху, а тут жопа трясется, значит — стреляли с земли. Когда не потолок, а пол ходуном ходит — это стрельба с земли».
Subscribe

promo 7freiheit february 10, 2019 09:31 37
Buy for 50 tokens
Господи, зачем и почему, эти кукарекающие павлины и петухи с бизнес-шоу-зоны станут петь за Россию на Евровидении? И кто же его пропихивал? Киркоров - голубец и гл.павлин рос. шоу-эстрады Лазарев - певец ртом, был неплох в юном возрасте, когда замаячил в дуэте в Юрмале. С богатеньким…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments